Правильная ссылка на эту страницу
http://az-design.ru/Projects/AZLibrCD/290/c2ebe/books/002b0101.shtml

Глава 1. КАК ВЗРЫВАЛИ МЕНЯ

DIE ANOTHER DAY

       2 февраля 2004 года, в понедельник, в день регистрации Владимира Владимировича Путина кандидатом на выборах президента России на второй срок, я собиралась ехать на день рождения к своей любимой школьной учительнице Фриде Самуиловне. Праздник был назначен на два часа дня. Я заказала такси через службу “333” на 13:30. Ровно в пол-второго раздался звонок, диспетчер сообщила, что машина уже у подъезда. Я, по своей вечной, хронической привычке, как всегда опаздывала: даже к своей любимой учительнице не смогла собраться вовремя. Я попросила девушку-диспетчера, чтобы водитель подождал.
       Я слегка нервничала, это ведь не просто день рождения, который мы каждый год по-семейному празднуем с Фридой у нее дома, а юбилей — ей 80 лет. И отмечаться он будет в моей школе, порога которой я не переступала с момента ее окончания. И скорее всего, мои старые учителя будут спрашивать меня не про мою жизнь, а про мои “Байки”. Довольно странно: выйти из школы маленькой девчонкой, а вернуться туда “скандальным” журналистом.
       Ну как же я заранее обо всем этом не подумала… Ну почему вчера не сделала себе какую-нибудь красивую прическу, не приготовила себе одежду поприличнее? Ну неужели я не могла хотя бы проснуться пораньше и погладить костюм? — проклинала я себя, впопыхах умываясь и одеваясь. Да еще и опоздаю сейчас… Какой позор… Ну почему так всегда? Каждый раз клянусь себе больше никуда не опаздывать, и каждый раз вспоминаю об этом, когда встреча вот уже 15 минут назад “началась”, а я еще только натягиваю штаны… это просто болезнь какая-то… Единственное утешение, что учителям, десять лет меня не видевшим, так, по крайней мере, легче будет меня узнать — они ведь в школе тоже чуть ли не ежедневно писали мне в дневник: “Опоздала”.
       В 13:45 зазвонил домашний телефон. Это была диспетчер такси (я почему-то успела про себя отметить, что голос уже другой, не той женщины, что звонила в первый раз):
       — Девушка, водитель уже беспокоится! Вы когда выйдете?
       — Сейчас-сейчас! Умоляю, пусть подождет! Сейчас выхожу, через минуту спущусь, — протараторила я в трубку, акробатически прижатую к уху плечом и подбородком, потому что одной рукой судорожно застегивала сапог, а другой варварски пыталась запихнуть в и без того раздутую сумку свою книгу, которую я, разумеется, цинично решила использовать в качестве подарка учительнице как законченная разгильдяйка, не успев вовремя купить настоящий “юбилейный” подарок.
       Уже выбегая из квартиры, я затормозила перед зеркалом: нет, невозможно ехать с такой копной волос… Фирменный стиль Трегубовой: только что с постели.
       Я вернулась, подбежала к раковине, намочила руки водой и напоследок попыталась хоть немножко пригладить волосы. И еще на несколько секунд задержалась перед зеркалом.
       Именно эти секунды спасли мне жизнь. Потому что как раз в этот момент под моей дверью раздался взрыв.

* * *

       Скорее, я даже не услышала взрыв, а увидела его. Потому что мое непричесанное изображение в зеркале вдруг слегка подпрыгнуло вверх, а потом опустилось на место. Квартиру тряхануло, как при землетрясении. В первую минуту я подумала, что это взрыв бытового газа. Когда я была маленькой, то слышала, как из-за утечки газа взорвалось жилое здание в начале улицы Бирюзова на Октябрьском поле, неподалеку от моего родительского дома. А потом мы с Машей Щербаковой бегали смотреть, что от него осталось. Ничего хорошего эта картина не сулила.
       Больше всего я испугалась за двух моих кошек: если начался пожар, как я их вынесу? Под мышками? Попробовал бы кто-нибудь взять этих зверей под мышки… я с опаской подошла к входной двери и посмотрела в глазок. И ничего не увидела. Коридор был в дыму, а мой дверной глазок оказался весь заплеван какими-то мелкими белесыми ошметками. Мои кошки, в условиях мирной жизни рычащие как два воинственных трехцветных скина, если кто-то чужой подходит к двери, тут притихли, как зайчики, и стояли возле меня с огромными, округлившимися от ужаса глазами.
       Я почувствовала, что и меня слегка мутит от силы взрывной волны. Только спустя несколько мгновений я осознала, что звук взрыва был оглушительным.
       Все еще думая, что речь идет об утечке газа, и, соответственно, решив, что нужно как можно скорее эвакуироваться, пока не взорвалось все здание, я приоткрыла входную дверь и попыталась выйти на разведку. Но тут же услышала окрик:
       — Назад! Всем назад, бля! Закрыть двери!!!
       Я только успела заметить, что и весь коридор снаружи, точно так же как и мой глазок, загажен какой-то мелкой белой говенной крошкой, и воздух весь как в молочном тумане, в котором кружится белая пыль.
       В коридоре прямо перед моей дверью кто-то пробежал. Разглядеть кто — через глазок было невозможно: только какая-то смутная движущаяся фигура справа от двери. Человек-невидимка закричал (видимо, в рацию, или в телефон):
       — Срочно вызывайте опергруппу!
       И тут до меня дошло, что речь идет не о газе.

* * *

       Первой, кому я позвонила, была моя подруга Маша Слоним.
       — Машк, ты будешь смеяться, но у меня под дверью только что что-то ебнуло с дикой силой. Я думала, это газ. Но там кто-то бегает по коридору и кричит, чтобы вызывали опергруппу. Меня не выпускают из квартиры.
       — Ну, Ленка, это тебе, похоже, твою посылочку из Америки принесли… — с мрачным юмором процедила Маша. Речь шла о странном звонке мне на мобильный за пять дней до взрыва: позвонил какой-то мужчина, представился “службой доставки аэропорта „Шереметьево“ (о существовании такой службы я ни до, ни после никогда не слышала) и попросил продиктовать ему мой домашний адрес.
       — На ваше имя пришла посылка, но тут написан только ваш мобильный телефон, а бирка с адресом оторвалась…
       — А от кого посылка? — спросила я, сразу заподозрив что-то неладное.
       — От какой-то американской фирмы… Тут название отправителя тоже оборвано.
       Я сразу поняла, что это какое-то вранье: просто потому, что любой коммерческой фирме доставки, у которой вот так “случайно” все оборвано, заказчики конкретно “пообрывали” бы все на свете. Кроме того, в любой службе доставки всегда существуют накладные.
       Я потребовала от собеседника, чтобы он дал мне телефон этой загадочной службы доставки. Он сказал: “Сейчас, сейчас”, но на этом телефонный разговор вдруг тоже почему-то оборвался.
       Свидетельницей этого странного телефонного разговора стала Маша — мы ехали к ней на дачу. У Маши тоже возникло какое-то нехорошее предчувствие:
       — Ленка, запиши на всякий случай номер телефона, с которого он звонил. У тебя он определился на мобиле?
       Как у двух настоящих маститых журналисток, у нас, конечно же, не оказалось с собой ни записной книжки, ни чистого листочка, и я оторвала маленький клочок бумажки от Машкиного расписания лекций, которые она в тот момент читала для региональных журналистов в школе “Интерньюз” в ДомЖуре.
       Номер звонившего, который у меня высветился на мобиле, выглядел странно: он начинался на 824… Ни я, ни Маша не знали района Москвы, где телефоны начинались бы с таких цифр. На сотовый телефон он тоже не был похож — ни одна известная нам московская мобильная компания не имеет таких номеров.
       Прошло часа два. Мы уже сидели у Маши и мирно ужинали. День заканчивался, но никакая “служба доставки” мне так больше и не перезвонила. Мне стало слегка не по себе. Чтобы как-то разрядить обстановку, я пошутила:
       — Одно успокаивает, Машка: раз они выведывают у меня мой адрес, значит, в этом городе еще остался хотя бы кто-то, кто хочет сделать мне гадость, но у кого нет моего адреса…
       Но спустя пять дней оказалось, что, если кому-то очень хочется сделать тебе гадость, твой адрес все равно найдут.

* * *

       Забыла рассказать милую деталь: не поверите — в доме, где я, живу, на первом этаже находится отделение милиции. А моя квартира на втором этаже. Поэтому человек, чей призрак я через полминуты после взрыва увидела в глазок бегающим под моей дверью, оказался милиционером.
       Маша продиктовала мне телефон Московской службы спасения и попросила срочно сообщить им о взрыве. Я так и сделала.
       А спустя еще несколько минут под моей дверью был уже целый консилиум. Кто-то громко обсуждал силу взрыва и направление взрывной волны:
       — Вот видишь, взрывная волна шла вот так…
       Как именно она шла (то есть как ее показывал этот человек) для меня оставалось за кадром. Потому что дверной глазок у меня хотя и “рыбий глаз”, с круговым обзором, но все равно это ж вам не перископ на подводной лодке. К тому же еще и загаженный крошками от взрыва. Поэтому все происходящее мне приходилось слушать через дверь, как радиоспектакль.
       Мой телефон разрывался. Вернее, не один телефон, а оба: и мобильный, и домашний. Весть о взрыве разнеслась по городу моментально: просто потому, что смертельно перепугавшиеся за меня мои близкие друзья — в основном журналисты.
       Первой информацию о взрыве вышла в эфир радиостанция “Эхо Москвы”. И после этого вся информационная Москва взорвалась. Как потом признавались мне все коллеги, они уже давно, сразу с момента выхода в свет моей книги ждали чего-то подобного и всерьез опасались за мою жизнь. Но я, наивная, все еще продолжала из последних сил надеяться, что все происходящее — это какой-то бред, что сейчас дым рассеется и выяснится, что взорвался какой-нибудь невинный соседский баллон с газом, и умоляла корреспондентов, звонивших мне за комментариями, не торопиться с трактовками:
       — Подождите минутку, не комментируйте пока ничего! Не разводите панику, пожалуйста, чтобы потом не выглядеть идиотами! Может, это какое то недоразумение! Я сейчас еще раз попробую выйти в коридор и спросить, что произошло, — кричала я в трубку. Но моя очередная вылазка в коридор закончилась быстро и безрезультатно. Я приоткрыла дверь на узенькую щелку и прямо под ней увидела тихого человека, который сидел на корточках и аккуратно собирал пинцетом с пола мелкие осколки и какой-то светлый порошок и раскладывал все это в крошечные целлофановые пакетики. Я тихо, чтобы не привлекать внимания стоящих рядом милиционеров, спросила его:
       — Скажите, что произошло?
       Тихий человек поднял на меня глаза и так же тихо ответил:
       — Ничего не произошло.
       Тут меня все-таки заметили милиционеры и загорланили:
       — Девушка, сейчас же закройте дверь!
       Я взмолилась:
       — Слушайте, ну скажите мне хотя бы, что взорвалось? Поймите, мне звонят журналисты, спрашивают, что мне им говорить?
       — Ничего не говорить, — приструнили меня блюстители порядка. — Закройте дверь.
       Я успела заметить, что на полу валяется искореженный плафон от лампы, который сорвался с потолка (а потолки у нас в коридоре очень высокие, метров пять, наверное, дом старинный), исходя из чего я поняла, что, раз дошло до потолка, взрыв был действительно неслабый. Но когда я напоследок, выполняя распоряжение милиционеров и закрывая дверь, все-таки высунула голову и взглянула на дверь соседки напротив (примерно в полутора метрах от меня), то обомлела: перекрытие над дверью вышибло начисто, и там зияла огромная дыра. Тут до меня дошло, что моя дверь уцелела просто потому, что у меня дверь железная, а у соседки — деревянная.
       Я вернулась в квартиру и пересказала ждавшим на трубке корреспондентам “Эха Москвы” все, что увидела.
       Ужас заключался в том, что “Эхо Москвы”, опасаясь, что моей жизни все еще угрожает опасность, оказывается, сразу выводило всю информацию в прямой эфир. То есть для них-то это как раз был не ужас, а наоборот — показатель высокого профессионализма. Но моей маме это чуть не стоило инфаркта. Я не успела набрать мамин телефон раньше, чем она услышала о взрыве по радио. Я не успела сказать ей, родной, что жива и невредима, и успокоить раньше, чем она, схватив валидол, в чем была бросилась из дома в метро (чтобы не стоять в пробке в такси) и поехала ко мне. А в метро ее мобильный не принимал. В общем, нетрудно себе представить и трудно описать, что она пережила за те 25 минут, пока добиралась до меня. Вернее, до моего подъезда. Потому что внутрь ее не пустила милиция.
       Все входы и выходы были уже перекрыты, никого не впускали и никого не выпускали. Как потом рассказывал мне папа (которому я тоже не успела дозвониться и который в то же самое время, только из другого места, услышав по радио о взрыве, сорвался с работы и ехал в метро ко мне), “когда я подошел к подъезду, твоя мать-героиня уже готовилась брать штурмом подъезд, если бы я ее не остановил и не успокоил, милиционерам, которые ее не пускали, было бы несдобровать…” По папиным рассказам, моя мама (скромный педагог) шла на таран и кричала, что если ее не пропустят к дочери, то “она сейчас всех уволит!”

* * *

       Ситуация была бредовая. Больше часа меня держали фактически под домашним арестом. То есть никто, конечно, мою дверь никак снаружи не запирал, но, когда я пыталась выйти, мне орали: “Назад!” и захлопывали дверь. Без всяких объяснений.
       Как ни странно, через некоторое время мне на мой домашний телефон перезвонили из Московской службы спасения (куда я по совету Машки позвонила сразу после взрыва и попросила прислать помощь) и спросили, нет ли у меня информации, о том, что же все-таки произошло и что явилось причиной взрыва. Из чего я сделала вывод, что их бригаду тоже не сразу подпустили к месту происшествия. Видимо, сначала там работали только оперативники и представители спецслужб.
       Я уже не успевала отвечать на звонки, и мой перегревшийся телефон, который автоматически включал режим автоответчика, когда линия была занята, через пару минут сообщал, что у меня 35 новых сообщений. Которые я уже не успевала слушать. Потому что по другому телефону надо было клясться десяткам звонивших друзей, что я в безопасности, пытаться успокоить родителей, стоявших уже в ста метрах от меня, но бывших не в состоянии из-за блокпостов добраться до меня, а главное отбиваться от русских и импортных папарацци, которым не терпелось поскорее узнать, не оторвало ли мне случайно голову.
       Впрочем, один папарацци оказался гораздо смекалистее и удачливее других. Каким-то неведомым мне способом узнав мой домашний телефон, ко мне прорвался корреспондент Владимир Кара-Мурза с телеканала RTVi (который в журналистском просторечии называют не иначе, как “Гусь-хоум-ТВ”, потому что это последний телеканал, оставшийся после путинского раскулачивания в собственности у опального медиа-магната Владимира Гусинского) и задушевным голосом попросил выйти к ним через кордон милиции, потому что через час у них выпуск новостей.
       — Мы вас не будем мучить, мы просто покажем миру, что вы живы… — трогательно пообещал коллега.
       До этого телеканал RTVi уже неоднократно давал в эфир интервью со мной по поводу выхода книги — например, когда была угроза, что тираж задержат в типографии, или когда прокремлевские цензоры изъяли из эфира телеканала НТВ репортаж Парфенова о моей книге. Короче, у меня были некоторые причины относиться к RTVi с небеспристрастностью, а вернее с симпатией. Просто потому, что, по сути, это последний неподцензурный русскоязычный телеканал, который, правда, видно на территории России только со специальными декодерами: он вещает в основном только на русскую диаспору в Израиле и США.
       — Мы же ваши друзья, Лена! Мы искренне волнуемся за вас! — с подкупающей человечинкой в голосе увещевал меня Володя Кара-Мурза. — Не подведите нас, пожалуйста!
       Я объяснила ему, так же как и сотням корреспондентов, звонившим до него, что и сама ничего не знаю о взрыве и что меня не выпускают из квартиры.
       Но Кара-Мурза не сдавался. Через минуту он перезвонил снова и сообщил:
       — Я тут переговорил с постовым милиционером, и он сказал, что вас выпустят на улицу, если вы скажете, что к вам приехали родители.
       — Володя, к сожалению, ко мне действительно приехали родители, но они мерзнут на улице, и меня к ним не пускают. Я несколько раз пробовала выйти к ним.
       — Ну, попробуйте еще, очень прошу вас!
       Душещипательности в коктейле Кара-Мурзы было не меньше, чем наглости. И после двадцатой атаки я сломалась.
       — Ну, хорошо, Володя, подойдите сейчас к выходу из подъезда, я попробую еще раз прорвать блокаду.
       Собственно, блокаду прорвала не я. И даже не настырный корреспондент RTVi. А моя кошка. Сейчас все объясню по шагам. Я открываю дверь. Высовываю голову. И — о счастье! — вижу, что перед моей дверью никого нет. Делаю один шаг из двери, смотрю направо (моя дверь находится ровно посередине длинного коридора, который примерно через 15 метров и слева и справа заворачивает за угол) и вижу, как из-за правого угла высовываются люди в милицейской форме, машут на меня руками и кричат: “Сюда нельзя, не выходите, здесь опасно!” Я быстро осматриваюсь кругом, вижу только загаженный коридор с обломками и осколками и не нахожу, что здесь такого могло быть опасного. Но понимаю, что направо ходить нельзя, потому что там меня все равно остановят милиционеры. Тогда я поворачиваюсь и делаю шаг налево. А там из-за левого угла коридора (за которым есть выход на улицу из второго подъезда, поскольку наш этаж сквозной) высовываются какие-то люди в голубой форме. Тут я догадываюсь, что это, наверное, наконец, подъехала вызванная мной Московская служба спасения. Я им кричу: “Здесь что, правда, опасно? Можно я, к вам подойду?” — но они не успевают ничего ответить. Потому что тут у меня между ног стремглав проскакивает моя старшая кошка Люся и рысью скачет — умная! — нет, не к милиционерам, конечно! — а в противоположную сторону, к Московской службе спасения. И тут уже, моментально забыв про любые мнимые и реальные опасности, я бросаюсь за ней с криком “Люся, Люся! Вернись! Тебя взорвут!”
       Обычно мои кошки никогда не выходят из квартиры. Но тут Люсю мою, видимо, уже так достали сначала взрывом, а потом изнервировали наглыми криками за дверью да и вообще всем этим возмутительным для кошачьего достоинства принудительным домашним арестом, что она решила устроить акцию протеста.
       Я догнала ее только в конце коридора у ног какого-то доброго парня в голубой спецовке, который уже наклонился, чтобы ее погладить. Схватив Люсю и прижав ее к груди, я спросила его:
       — Вы знаете, что здесь произошло? Что взорвалось? Я здесь живу, а мне милиция вообще ни слова не говорит!
       И спасатель, которого, видимо, коллеги из милиции тоже слегка достали своей активностью, ответил:
       — Взрывное устройство. Самодельная бомба. Была прикреплена к ручке двери.
       И тут я почувствовала, что теперь никакие силы уже не помешают мне выйти отсюда на улицу. Я набрала с мобильного телефон Кара-Мурзы и пересказала ему все, что только что услышала от спасателя. А то, что сообщил мне корреспондент в ответ, окончательно прояснило, почему милиция так долго держала меня взаперти в моей квартире, не давая выйти к прессе.
       — Представляете, Лена, сейчас из вашего подъезда к журналистам вышел какой-то чин из Управления внутренних дел и сделал официальное заявление, что взрыв бомбы у вашей квартиры не имел к журналистке Трегубовой абсолютно никакого отношения и что он заранее исключает любые политические причины взрыва! Как вам это нравится?!
       В абсолютном шоке, еще не веря до конца, что весь этот кошмар происходит наяву и со мной, не обращая больше внимания ни на какие окрики милиционеров, которые уже опять направлялись ко мне, я запустила кошку в квартиру, заперла за ней дверь и бросилась по тому спасительному пути, который мне только что указала Люся: ко второму подъезду, спуск к которому, как я надеялась, не оккупирован служителями правопорядка.
       Беспрепятственно миновав группу спасателей и спустившись на первый этаж, я, однако, обнаружила, что и этот подъезд наглухо заперт и там дежурят три сотрудника милиции. Сначала, для того чтобы вырваться из плена, я попробовала поговорить сними по-человечески:
       — Там снаружи мерзнут мои родители.
       — Ваши родители — у другого подъезда. Там все стоят.
       — Да, но через тот подъезд вообще никого не впускают и не выпускают!
       — Ничем не можем помочь. У другого подъезда стоит начальство. Идите обратно и просите у них разрешения.
       И тут я поняла, что только несусветная настырность репортера Кара-Мурзы может вызволить меня из плена. Я вновь набрала с мобильного его номер:
       — Вы можете прямо сейчас подойти ко второму подъезду? Меня не выпускают.
       Лицо телевизионного папарацци возникло с другой стороны стекла подъездной двери буквально через секунду. Еще через секунду там же замаячил его оператор с телекамерой. Милиционеры запротестовали:
       — Нам не велено журналистов пускать!
       И тут я, вконец измученная и издерганная всем происходящим, решилась на профессиональный шантаж:
       — То есть вы хотите, чтобы они снимали меня прямо через эту решетку? (У нас в двери подъезда вставлена декоративная решетка. — Е.Т.) Вы хотите, чтобы они дали в эфир, как вы меня не выпускаете из моего собственного дома? Хорошо, — жестко произнесла я и принялась вновь набирать номер Кара-Мурзы.
       Милиционеры еще раз оценивающе посмотрели на меня, потом на Кара-Мурзу с его камерой, потом на решетку, которая нас с ним разделяла — и, видимо, быстро прикинув в воображении невыгодность появления этого “тюремного” антуража в вечерних теленовостях, с неохотой, но отперли дверь.
       Я выскочила на улицу, как пробка из бутылки, и, разумеется, тут же неблагодарно попыталась сбежать от Кара-Мурзы к родителям.
       — Мамочка, где вы? Я только что вырвалась на улицу. Сейчас я вас найду! Не волнуйтесь… — кричала я маме в мобильный.
       “Мама! Папа!” — скандировала я уже не в телефон, а в воздух поверх голов, тщетно пытаясь отыскать их в столпотворении и суматохе, царившей перед домом. Но тут вместо мамы на меня, как осы на варенье, слетелись коллеги. Сказать “коллеги” значит ничего не сказать. Целый улей коллег. Несколько сотен “коллег” — знакомых и незнакомых, мировые агентства, фотографы, телеоператоры и радиостанции. Они облепили меня со всех сторон обалдевшую, издерганную, дико волнующуюся за родителей, потому что они-то меня еще живой после взрыва не видели, — и без предупреждения направили мне в морду софиты и включили телекамеры и микрофоны. Первыми моими словами, как мне потом припоминали друзья, были:
       — Ой, ребят, здесь что-то очень холодно… Отпустите меня, а? (Я выбежала без пальто, в одном тонком, полупрозрачном свитере, который продувало насквозь.)
       А первой моей мыслью под фашистски резкими софитами в удивительном жанровом соответствии с амплуа героини “Баек кремлевского диггера”, было: “Какой ужас! Я ведь так и не успела причесаться, когда собиралась к Фриде”…




<<< Пред. Оглавление
Начало раздела
След. >>>

Дата последнего изменения:
Thursday, 21-Aug-2014 09:11:09 MSK


Постоянный адрес статьи:
http://az-design.ru/Projects/AZLibrCD/290/c2ebe/books/002b0101.shtml